Made on
Tilda
Этих преступников не любят видеть в психотерапевтических кабинетах: в больницах, консультационных центрах. Я часто слышу, что преступники обращаются с запросами: суицидальные наклонности, депрессия, и их снова отправляют из отделения неотложной помощи, просто потому что их невозможно воспринимать за людей. Помочь этим людям не удается, потому что это тема – табу, работать с людьми с педофильными наклонностями сложно.
Вначале я хотел бы дать вам немного информации о педофилии, о ее распространённости, терапевтических вопросах, стратегиях и методах лечения, как мы это делаем в экзистенциально-аналитической работе с преступниками.
Именно педофилия представляет собой устойчивую и повторяющуюся модель сексуального возбуждения, является в постоянных сексуальных мыслях и фантазиях, в потребностях или моделях поведения. Она относится к детям до пубертатного возраста, девочкам или детям обоих полов, а также к человеку, страдающему педофилией. Он должен реализовывать эти мысли фантазии, навязчивые потребности или они начнут причинять ему сильное психологическое бремя. Этот диагноз не распространяется на сексуальное поведение детей допубертатного или постпубертатного возраста со сверстниками, соответствующими их возрасту, то есть им должно быть не менее 16 лет, чтобы можно было поставить этот диагноз. Согласно DSM 5 мы проводим различие и это также важно, когда мы работаем с преступниками-педофилами. Ядро педофилии — это люди, которые испытывают исключительно влечение и предпочтение допубертатному типу телосложения.
Кроме того, и это очень часто встречается, существует педофилия как второстепенная тенденция, то есть у этих людей также есть влечение или склонность к взрослым сексуальным партнерам, а педофилия выступает как второстепенная тенденция, и при изучении анамнеза мы смотрим насколько сильна одна тенденция, и насколько сильна другая, в этом случае можно очень точно определить возрастные группы. Благодаря терапии я уже не раз сталкивался с тем, что эти течения изменяются. Я обращаю внимание на педофилию как второстепенную тенденцию, то есть чем меньше фантазий человек ей уделяет, чем меньше смотрит соответствующих материалов, тем чаще эта тенденция может ослабевать, а взрослая сфера становится больше. Это показывает, насколько важна здесь психотерапия. Есть взрослые люди, которых на самом деле привлекают только взрослые телесные схемы, но по разным причинам они удовлетворяют свои сексуальные потребности с детьми.
Как развивается педофилия или почему она развивается в принципе неизвестно. Существует модели основанные на теории обучения, существует цикл жертва насильника, то есть люди, подвергшиеся насилию сами совершают насилие над другими людьми. Но это не всегда так, большинство мальчиков, подвергшихся насилию впоследствии, не совершают насилия. Есть указания на генетические факторы, полученные в ходе исследований близнецов, здесь присутствуют нейробиологических аспекты, а также существуют психодинамические и социализационно-теоретические модели, но ни одна из них не является действительно убедительной. Это могло бы многое объяснить, и поэтому мы рассматриваем каждого преступника совершенно индивидуально – «а как было у тебя?» И это полезно также для самих преступников - «почему я такой, какой я есть сейчас, то есть почему меня есть эта склонность? Я этого не понимаю.»
Это одна из главных причин, побуждающих обратиться к терапевту - сексуальная педофилия. Склонность к педофилии, и это тоже важно, не является расстройством. Если кто-то испытывает сексуальное возбуждение от секса с детским телом, но не страдает от своей склонности, это только в его фантазиях при самоудовлетворении, и этот человек никому не причиняет вреда, то в этом случае речь не идет о болезни, и нет необходимости лечения. Этот человек не становится преступником, это не является уголовно наказуемым иметь педофильные наклонности.
Как часто мы сталкиваемся с педофилией?
Существует оценка что до одного процента мужского населения. В репрезентативном исследовании в Берлине, проведенном среди около 350 мужчин:
Как я уже говорил, только около 40–50% людей, совершивших сексуальное насилие над детьми, действительно имеют педофильное влечение. Остальные — это не обязательно педофилы в клиническом смысле. Это часто обычные взрослые мужчины, которые находятся рядом с детьми: в семье, в круге знакомых, в ближайшем окружении. Именно там чаще всего и происходят такие преступления. Таких мужчин я тоже нередко встречаю в своих терапевтических группах.
Я все это время говорил о мужчинах, но есть женщины, совершающие сексуальные деяния. Очень трудно получить точные цифры, потому что количество нераскрытых случаев очень велико — это табу. Представить себе женщин матерей в качестве потенциальных преступниц - это кажется нам чем-то слишком угрожающим, но я часто получаю сообщения от мужчин, которые рассказывают о своей матери: "были странные прикосновения, странно смотрели на них, спали с ними до 13 лет в одной постели, и да им приходилось терпеть ласки, близость, домогательства, мы относим все это к сексуальному насилию".
Поддается ли педофилия лечению?
Это вопрос, который задают снова и снова особенно, когда речь идет о выделении средств на такие проекты: «как не становиться преступником». Склонность к педофилии неизлечима, и я считаю, что это одна из форм человеческой сексуальности, но с помощью сексуальной терапии, эта склонность может измениться.
Как я уже говорил ранее, благодаря психотерапевтическому лечению можно выработать ответственное отношение к педофилии, что позволяет уменьшить или сдержать проявление расстройства и страдания, и это и есть цель профилактики, чтобы больше не происходило сексуальных посягательств в любой форме. Кроме того, существует медицинская поддержка при лечении педофилии, то есть если переживание сексуального влечения мучительные, фантазии или импульсы трудно контролировать, то существуют средства от легких антидепресантов снижающих либидо. Либидо полностью подавляют лекарства, конечно они также помогают при сопутствующих заболеваниях, такие как тревога и депрессия, которые очень часто сопутствуют педофилии.
Есть педофилы, которые никогда не совершали насилие. Я помню одного клиента, который сказал, и для меня было совершенно ясно: «я этого не делаю, и я не там, у меня есть другая тема, но вы можете быть абсолютно уверены, я никогда не совершал насилие, потому что для меня ценность ребенка важнее, чем удовлетворение собственной сексуальности». Затем он нашёл другие пути, то есть в мастурбации, самоудовлетворении.
С терапевтической точки зрения речь идет в первую очередь о построении отношений, о прояснении ситуации — это пространство, и все что говорится, остается в этом пространстве, это особенно важно в данном вопросе. Да, обязанность хранить тайну не действует, если другому человеку угрожает непосредственная опасность, то есть если в семье есть ребенок или игнорируется собственная опасность, но мы стараемся обеспечить защиту и опору пространство для Встречи, чтобы пациент мог раскрыться.
Я говорю, что я не судья, мне вы можете это сказать, и пока вы не освободите меня от обязанности хранить тайну, я не буду ее нарушать, я не имею права ничего говорить, а если вы отзовете мою обязанность хранить тайну, то я не буду вас больше лечить, потому что это основа для открытости, когда не происходит такого двойного мышления. Если я расскажу ему об этом, то это может произвести на судью такое впечатление, что это не является хорошей основой для психотерапии.
Важна биографическая работа, прежде всего сексуального анамнеза, то есть психосексуальное развитие. Собираются данные, факты о том, что произошло: деяние, развитие склонности, подготовка к деянию, принятие ответственности, стыд и вина, темы развития эмпатии к жертве. Например, есть такая лекция, которую я провожу не так подробно, но все же провожу психобразовательная с видеозаписями пострадавших жертв, с которыми я сталкиваю мужчин. И да я считаю, что это важный момент, анализ основных ценностей и ресурсов для формирования самооценки, работа с ценностями, особенно важно, что должно быть в моей жизни, и имеет значение сейчас, что ещё имеет значение после, того, что произошло, после того, что я сделал своей семье, что я сделал обществу.
Работа с когнитивными искажениями. Есть такие фразы, которые так прочно закрепляются у преступников: «это внезапно навалилось на меня, я как будто находился под чужим управлением», «ведь ребёнок этого хотел», и так далее. Затем профилактика рецидивов, ситуации риска, которые могут быть очень индивидуальными, хотя они также могут меняться, если у преступника есть схема предпочтений, скажем в отношении детей. Примерно в 10-12 лет, когда ребёнок выходит из этого возраста или появляется новая партнёрша, у которой есть мальчик, в этом случае опасности нет, потому что предпочтение направлено на другой возраст и на другой пол. Психическое образование по вопросам сексуальности, сексуальности взрослых и детей, а также основных потребностей, мужчины ничего об этом не знают, а также о школах восприятия тела, потому что тело указывает нам, где проходят границы, где возникают потребности, о которых я затем должен позаботиться.
Преступление можно разделить: на преступления от изображений, которые люди просматривают в интернете или в других медиа. Там есть изображение обнаженных тел детей, фотографии с позированием, где показаны действия с детьми, где дети совершают сексуальные действия друг с другом.
Почему это уголовно наказуемо?
Во-первых, это право на неприкосновенность личности, речь идёт о праве личности ребёнка, ведь эти изображения никогда не исчезнут из интернета, с другой стороны эти изображения являются реальными и демонстрируют реальные преступления, каждое изображение является преступлением. Если кто-то посмотрел 10 000 изображений, то преступник 10 000 раз участвовал в этом преступлении, то есть это преступление, в которых участвовали непосредственно дети. Детей заставляют совершать действия и прикасаться к ним, над ними совершаются сексуальные действия, или они подвергаются воздействию материалов сексуального характера вот с такой мыслью: «да я же должен был просветить ребенка». Последствия после совершения преступления, к сожалению в большинстве случаев, только тогда, когда полиция провела обыск. И это самый частый случай, когда преступники приходят ко мне и многие говорят: «я рад, что появилась полиция, потому что в одиночку я бы не смог справиться».
С этим чувство вины и стыда, разрывом контактов со стороны членов семьи и круга друзей, тогда мужчина действительно оказывается в изоляции и совершенно один, юридические последствия насилие и угрозы смерти в рамках самосуда. У меня только что был случай, когда соседи собрались, чтобы убить преступника или когда я еду на машине по Берлину и вижу призывы к смертной казни для педофилов или насильников детей. Это такая склонность нашего общества решать такие вопросы самостоятельно.
Отсюда у преступника - потеря себя, но также гнев и обида при нарциссических кризисах по отношению к терапевтам, судьям и социальным работникам, которые говорят: «да сейчас ты не можешь видеться со своими детьми, на то есть свои причины, и пока не будет ясно как будет дальше и будет ли вообще, тебе придётся это терпеть. Или развод, который сейчас начинается и все что с ним связано: «финансовые договоренности и так далее. Это часто вызывает обиды, и это может занимать много места в терапии, и там мне иногда приходится через некоторое время противодействовать этому и говорить: «да, но у этого тоже есть своя причина, вот та литература, которую я проработал.
Я хотел бы немного рассказать о своей работе, о том, как я переживал надежду и отчаяние о преступниках, и я говорю сейчас о преступниках мужчинах, потому что работаю только с ними, а также своей собственной надежды и отчаяния, которые совершенно неожиданно настигают меня время от времени.
Я говорю о людях, которые совершали сексуальные домогательства и нарушали границы в отношении детей и подростков, они совершали над ними сексуальное насилие и являются педофилами. Сексуальная психотерапия преступников означает страдания от их ненормальной сексуальной ориентации и страдания от последствий своих поступков, к этому нужно относиться действительно серьезно, когда мы направляем наших сексологов к преступнику с пониманием и сочувствием, с другой стороны мы всегда помним и об их жертвах о детях и подростках, подвергшихся насилию. Таким образом мы можем сказать, что работа с преступниками всегда происходит с пристрастной точки зрения жертвы, но мы не судьи даже если нам приходится занимать четкую позицию, это балансирование на грани, с которым не все терапевты справляются, прежде всего у которых есть собственные дети, для которых эта тема слишком близка, я это хорошо понимаю.
Работа с педофилами-правонарушителями сложна, потому что она сталкивает психотерапевтов с одной стороны с бесконечным страданием жертв, а с другой, с разрушенной жизнью и страданиями правонарушителей. Отчаяние возникает из-за того хаоса, который был вызван педосексуальными преступлениями и их последствиями. В некоторых случаях приходится перестраивать всю свою жизнь, я имею в виду действительно всю жизнь, нового пока не видно, угроза огромная, все то, что давало опору пошатнулось. Некоторые преступники говорят о том, что у них возникает ощущение падения в бездну, часто рушатся финансовая и социальная основа жизни, все то, во что они верили, их идентичность оказались под угрозой то, к чему они стремились и ради чего жили.
У некоторых из них это более или менее стерлось, например если они работали в детских садах, церквях и школах, то возможность использовать это пространство, возможности в этом направлении заблокированы, человек находится в отчаянии. Отчаяние кажется мне более активным, громким, чем безнадежность. Если мы посмотрим на надежду в экзистенциальном анализе, то поймем надежду как экзистенциальный акт, заключающийся в том, чтобы не отказываться от существенного, а оставаться активным. Как пишет Альфрид Лэнгле: «надеющийся занимает позицию, которая не отступает перед несчастьем». В нашем случае не отступает перед последствиями преступления, противостоит ему, не уходит, не отводит взгляд, не игнорирует не преуменьшает.
Я наблюдаю это и у многих пациентов педофилов, они принимают себя и свой поступок так, они способны принять себя и свой поступок через некоторое время. Надежда заключается в том, что может возникнуть что-то хорошее или что появится его путь, путь, который будет приемлем для преступников. Надежда заключается в том, что бы ни случилось несчастье, каким бы оно ни было будь то тюрьма, социальная изоляция, потеря работы или пожизненный ущерб для жертв насилия, о котором они всегда помнят. Хотя это и представляет собой некую активность принять и сохранить эту позицию надежды, а она также связана с необходимостью терпеть в конце концов, ничего больше не делать. Преступник может начать терапию, чтобы не попасть в тюрьму, но будет ли суд применять максимальный срок наказания или проявит милосердие не зависит от того, кто надеется. Преступник может обратиться к жертве и попросить прощения, но будет ли оно ему даровано не зависит от него. Преступник может надеяться, что его преступление не приведет к необратимому ущербу для жертвы, но произойдет ли так?
В большинстве случаев он никогда не узнает этого и будет жить с этой неопределенностью всю жизнь - исцелилась ли его жертва или нет, сильно ли насколько сильно она страдала от этого. Как бы то ни было, надежда направлена на смысл. Мы испытываем его, когда воплощаем ценности, как говорит Виктор Франкл. Надежда ориентирована на будущее, поэтому надежда имеет смысл, - говорит Лэнгле, потому что человек чувствует, что его собственное существование имеет опору в рамках чего-то большего. Таким образом мы связаны смыслом Бытия - быть частью чего-то большего также означает, что существует порядок, что есть шанс, который открывает горизонт и держит его открытым. Ложная надежда — это когда надежда противоречит истине, то есть является нереалистичной. Это часто выясняется только задним числом, каждый может ошибаться. Это происходит регулярно с педофилами преступниками, когда они верят, что благодаря своему осуждению и той сильной воле, которой они сейчас обладают, они никогда больше не совершат преступления, и прежде всего, что они застрахованы от рецидива.
У меня всегда сразу срабатывает сигнал тревоги. Они недооценивают свою психодинамику, которая может противоречить стремлению к ценностям и это действительно так. Помимо воздержания они могут хотеть чего-то другого, например удовлетворение своих сексуальных потребностей или стремление к власти и доминированию, которые также можно реализовать в сексуальном плане, ведь никто этого не видит. «На этот раз этот ребёнок действительно сам этого хотел» — это сопутствующие мысли, когнитивные искажения, это вероятно желание, чтобы так и было. В терапии я регулярно поднимаю тему этой нереалистичной надежды, сопровождаемой уверенностью справиться с этим. Есть пациенты педофилы, которые на протяжении всей терапии не вступают в более глубокие процессы, поскольку это обманчивая уверенность отталкивает все мои попытки. Эти пациенты кажутся покрытыми тифлоном, как говорит Лэнгле: «в этом и заключается вред, человек перестает сталкиваться с реальностью, в то время как настоящая надежда означает признание реальности».
Ложная надежда — это защитный механизм служащий защите пациента, возможно даже защита от отчаяния вины и стыда. Прогноз в этом случае скорее негативный, даже если психотерапевт хотел бы ошибаться, здесь мы пытаемся предвосхитить запросы, и тут я снова обнаружил себя у Альфрида: «было бы здорово, если бы они больше не смотрели детские фотографии, ведь они же не хотят снова причинить вред детям, я бы пожелал вам этого, но можем ли мы быть в этом действительно уверены?»
Педофильные склонности ли влечение не исчезают, как бы этого не желал сам педофил. Понятно, что быть педофилом - это тяжёлая судьба, с которой приходится бороться всю жизнь. Особенно это касается людей, которые являются ярыми педофилами, и которым в некоторых случаях остается только полное отречение.
Я хотел бы рассказать об одном случае из своей практики. По-моему у меня их два, но я бы взял этот, где я потерял надежду. Речь пойдёт о встрече с Ральфом. Я хотел бы поделиться им с вами. Именно тогда меня покинула надежда и мои отчаянные попытки сохранить ее или обрести оказались очень сложными. Несколько месяцев назад я консультировал Ральфа, примерно сорокапятилетнего строителя. Он был в групповой терапии для людей с расстройствами педосексуальной ориентации. Я уже несколько раз видел его на индивидуальных сеансах и разговаривал с ним, на этот раз в группе он особенно задел меня, что и как он говорил о своих поступках. На протяжении почти десятилетия он подвергал сексуальному насилию своих детей, которые сейчас находятся в подростковом возрасте. После того, как преступления были раскрыты, и ему пришлось покинуть семью. После многолетнего процесса, в котором участвовали пострадавшие дети и жена, а также многие ответственные лица и профессиональные помощники социальные работники и психотерапевты, которых я знаю и очень ценю. Ральф снова переехал домой, он проходит через интенсивный внутренний процесс принятия ответственности в сознании триггеров, понимание того, как сложилась его жизнь, развитие структурных, эмоциональных и когнитивных основ. Он действительно взял на себя ответственность и осознал, что он разрушил, и кого он ранил. И все же меня охватил ужас, меня почти охватила паника, и возможно я просто был перегружен, и испытал такое же чувство как и во время предыдущего выступления: как обстоят дела у детей с таким отцом? Действительно ли они внутренне свободны в своём решении снова жить с этим отцом? Действительно ли специалисты все увидели, не представляет ли он опасности для детей? Да, они уже не в том возрасте, когда он предпочитал, но тем не менее контакт с преступником сохраняется все время. Внезапно темой стала безнадежность, у меня как у терапевта, и я не смог обрести надежду, что воссоединение семьи может пройти хорошо, хотя я видел, чему он научился, что он понял, как он работал над собой, и чего он достиг.
У меня не появилось никакой уверенности, я думал: надеюсь, что мои коллеги приняли правильное решение, когда разрешили отцу снова жить вместе со своей семьёй. Как вам удалось обрести эту уверенность, что дети не пострадали и не пострадают из-за него снова? Вы знали его гораздо дольше и сопровождали его, но я надеялась, что ни с кем не случится беда, но достаточно ли здесь одной надежды? Не была ли это обманчивая надежда, не имеющая достаточной связи с реальностью? Я заметила надежду, разве мы не можем ее производить? Она ускользает от нашей воли. Надежда рождается в нас, она возникает. Вместе с надеждой, так и есть, я заметил это, как и смысл и ценности, которые нас трогают или нет.
Надежда - это нечто крайне субъективное или как мы также говорим ее можно испытать. Надежде также нужен повод, и она должна снова и снова подтверждаться, но и этот повод крайне субъективен,- как считает шведский философ Ларс Бендер. Мои коллеги смогли развить эту надежду, у меня она не развилась.
Но теперь продолжим с Ральфом. Что мне с этим делать? Сначала мы просто терпели, что это подготовка, что я не мог разделить эту надежду на то, что все будет хорошо. Я сообщил ему, что не был уверен было ли это решение моих коллег правильно. Я сказал ему, что считаю возможным оказаться в плену ложной надежды слишком велик, чтобы я мог на это надеяться. Но пока я не мог обнаружить конкретных негативных последствий для его семьи, я бы продолжал сопровождать его. Он согласился с этим, после этого я снова и снова спрашивал его об этом. Да, на это были нацелены все мои антенны. Так мы продолжаем идти месяц за месяцем в неопределенности, но и в определенной верности друг другу. Я сопровождал его, используя все свои знания, искренность, честность и человечность, а также следил за его семьей, навострив все свои антенны.
Я надеюсь, что смог передать вам эту надежду и отчаяния с моими пациентами педофилами. Мы как лечащие врачи не застрахованы от безнадежности, как и вчера Эрика уже описывала, дать выдержать и остаться в отношениях в эти моменты безнадежности. Парадоксальным образом, основанное на надежде и благодаря этому может возникнуть нечто новое, что в настоящее время ещё недоступно для нас.
Как говорит Карл Ясперс: «мы всегда больше, чем мы сами». Другие могут знать о нас таким образом, мы можем позволить себе быть удивлёнными как самими, так и другими.